Шамиль Абряров - Уходящим за живой водой
Альбом: 1 пластинка
Размер: 12" (гигант)
Запись: 1988 г.
Тип записи: стерео
Оборотов в мин.: 33
Состояние (диск/конверт): очень хорошее / очень хорошее
Производство: Россия
Фирма: Мелодия
Сторона 1
Уходящим за живой водой — 2.43
Нарисовано на стене — 3.30
Подари мне сонник — 2.41
Трамвайщица, трамвайщица... — 3.18
Молчи — 1.45
Пирог со свечами — 3.07
Мельница — 3.28
Сторона 2
Для того, чтобы сказать тебе — 3.02
Служение архитектуре — 3.28
Прекрасный мой — 3.18
Давай сыграем в ту войну — 3.31
Те утра — 2.06
Письмо — 3.01
Вот наконец зима — 2.51
Шамиль Абряров, пение, гитара
Звукорежиссер В. Иванов.
Редактор Е. Платонов
Художник М. Афанасьев
Новое имя. Новый голос, звучащий на пороге нового десятилетия, — не предвестье ли той новой мелодии, той неведомой еще системы чувств, в которой скажется душа людей девяностых годов, когда завершится наконец наше эйфорическое и полное высоких безумств столетие?
Мелодия прихотливо и упруго бьется о перила быстрого, жесткого ритма. Голос жестковат... что-то металлическое, отчужденное, словно не «данный человек» поет, а некий ток идет сквозь него — поверх личности, поверх дневного сознания. Жесткость излучения, облучения. «Эпоха Гребенщикова и Цоя»? В «эпоху Визбора и Высоцкого» человек все еще верит, что это он противостоит обстоятельствам: обволакивающая, излечивающая интонация Визбора так же восстанавливает на руинах войны мир личности, как восстанавливает его в противовес миражам яростная, бунтующая мощь Высоцкого.
Новый голос не обволакивает и не взрывает. Летят осколки — это привычно: не удивляет, не напоминает о целом, не побуждает искать целого.
Все, что было, — было не с нами,
А с кем-то третьим.
Мы уже захлебнулись снами,
Теперь мы бредим...
То ли бред, то ли явь — мир рассыпан на элементы, частицы, знаки; реальность уже давно кем-то освоена, переработана, прожита; реальность словно кем-то «нарисована»; музыка думает, что она рассыпана на ноты: «ты — диез, я — бемоль»; города утеряли названия; и вообще: потерян общий для всех вещей мира пароль, дававший масштаб словам и реалиям; жизнь идет во сне, как наяву, «подари мне сонник», толкователь снов»; реальность полна деталей, конкретных предметов, воспоминаний: мать будит мальчика на рассвете (надо в детский садик?), одевает его, дает горячего чаю, снег тихо падает на окно, жарко в пальто, жарко в шарфе, жарко ждать на санках, сквозь ватные уши слышен разговор отца, чирканье спички, толчок, санки трогаются, и все это — не реальность, это — сон, от которого невозможно очнуться в жизнь.
«Воздух отравлен с начала времен...». Дети безвременья, они не знают начала — точки отсчета. Что было раньше? Говорят, была война. Война, на которой они не бывали, но в которую они могут сыграть, как в реальность. Для них это не реальность, это чужие слова, стихи, это кинофильмы, которые рвутся во время просмотра, это чужой опыт, легендой пришедший в сознание.
Но ведь и Визбор не воевал. И Высоцкий не воевал. Но оба пережили войну, и она вошла в их песни как реальная судьба и как точка отсчета. Я уже не говорю про Окуджаву, которые смог вознести свою лирику над окопом Они строили — над воронкой, над руинами — они восстанавливали, скрепляли, залечивали, сращивали, выпрямляли…
А эти — сразу на песке строят? Все рассыпется в мираж, в видение. Песок будет, пыль будет. «Когда-нибудь все перемелется, когда-нибудь будет мука' Ни ярости, ни отчаяния, ни утешения — висящий в воздухе тонкий, упругий звенящий абрис жизни, не сотворенной не уязвимой,— и какая-то новая, незнакомая нам живучесть; не вписывание = реальность и не бунт против нее, г спокойное существование сквозь нее
Эта-то сквозящая живучесть духа и завораживает меня в Шамиле Абрярове То ли притерпелся поэт к боли — не чувствует, то ли виду не подает то ли так сокровенное запрятал, что уже и не боится. Звенящая стойкость душ-посреди миража реальности:
Молчи. Они тебя воруют.
Любое слово, жест, движенье
Запомнят и найдут значенье.
Молчи. Они тебя крадут...
Любимая — видение, сон, сцепление скользящих жестов, пролетающая бабочка. Поймаешь — умрет. И все-таки не умирает, летит, держится — в пустоте воздуха, в небытие.
Я не знаю, откуда берут силу и веру идущие за нами и видящие нашу боль Но я вижу их силу и верю в их веру
Лев Аннинский
